Мария Покровская:
Папа родился в Москве, в доме №50 на Полянке. И всю жизнь очень любил родное Замоскворечье, его уютные улочки, хранившие особенную прелесть старинной Москвы, где прошли его детство и юность. Вероятно, поэтому и любимый писатель его был Иван Шмелев, автор «Лета Господня» и вдохновенный певец этих мест.

Дом на Полянке был небольшой двухэтажный. Он стоял во внутреннем дворе, куда был вход с улицы через арку. Квартиры в нем были коммунальные. Покровские жили на первом этаже: вход налево, большой коридор, общая кухня, три комнаты.

Папин отец — Александр Андреевич Покровский (1898-1988) — был физиком. Он долгие годы работал в НИИ содержания и методов обучения — разрабатывал методику преподавания физики в школе, создавал оборудование для кабинетов физики, писал учебники и методические пособия, которыми пользуются до сих пор. Дедик, как мы его называли, был страстный рыболов, причем признавал только удочки и умудрялся возвращаться с уловом даже тогда, когда остальные рыбаки приходили с пустыми руками. Эту страсть от него унаследовал и мой папа, и мы с братом. Дедик оставил для нас — своих внуков, прекрасно написанные лирические воспоминания о Рязани, о своем детстве и юности.

Папина мама — Мария Федоровна Покровская (1896-1985) была старшей дочерью рязанского священника. В молодости она ещё успела и с офицерами на тройках покататься, и поработать учительницей младших классов, а после замужества и рождения детей стала образцовой хозяйкой большого гостеприимного дома.

У Марии Федоровны, которую мы звали бабулей, было три сестры и брат. В советское время все они были ущемлены как члены семьи священнослужителя. И бабуля принимала к себе всех, в доме часто гостили или подолгу жили ее сестры и родственники, а племянники и вовсе были приняты в семью, что было по тем временам мужественным поступком.

Папа был младшим в семье — по-домашнему его звали Гарик. Его сестра Галина была старше на три года. Кроме Покровских в коммунальной квартире жила ещё семья бабы Анисьи — папиной няни, о которой он с теплотой вспоминал всю жизнь.

Дом был открытым, в нем всегда были рады гостям. Мария Федоровна была превосходной хозяйкой. И в то же время она очень экономно вела хозяйство. Хотя времена были суровые, скудные, всё у неё было на высшем уровне.

В семье любили музыку. Дедик виртуозно играл на балалайке и других струнных инструментах. А бабуля хорошо пела. Папа рассказывал, что они прекрасно музицировали и пели на голоса. Музыкальность была, можно сказать, у отца в крови: папины дедушка и бабушка по отцовской линии были певчими архиерейского хора в Рязани.

Сам он всю жизнь страстно любил Рахманинова, высоко ценил духовную музыку. Но музыкального образования, вопреки общему мнению, не имел. Хотя были занятия с домашней учительницей музыки Александрой Сергеевной — сущее наказание для неусидчивого и резвого мальчика. Позже папа всегда вспоминал ее добрым словом. Ведь благодаря этим занятиям, в сочетании с его безусловной музыкальной одаренностью, рояль был открыт для него всегда.

***

О своих первых шагах в музыке и попытках получить музыкальное образование сам Игорь Покровский вспоминал так: «Я был мальчишкой, классе в шестом или в седьмом, учился на пятёрки, играл в волейбол. И вдруг мне открылся джаз. Я пришёл туда, где собирался этот наш джаз-бенд, а там старшие ребята, десятиклассники — играли на семиструнной гитаре, на трубе, на саксофоне, на кларнете. А я совсем еще пацан стоял в дверях и взирал на них. Потом они пошли покурить. Оставшись один, я осмелел и подошёл к роялю, он хреновый был, но всё-таки рояль, не пианино. Сел и стал играть. А ребята, покурили, вернулись — теперь уже они стояли в дверях, слушали. Это был мой первый концерт. Они спросили: „Хочешь с нами играть?“ Как я мог отказаться! Так я стал с ними играть. Это перед войной было. Все эти ребята потом погибли на фронте».

«С той поры я пошёл в музыкальную школу, хотел, чтоб меня записали на кларнет. Пришёл к педагогу, и он спрашивает:
— А что ты умеешь? А ноты — отличаешь?
— Отличаю, — говорю.
— А ты на чём-то играл?
— Играл.
— Тогда, может, сыграешь что-нибудь?
Я ему сыграл Шопена, фантазию-экспромт. Он обалдел. Записал меня.»

Но музыкального образования Игорь так и не получил. Вскоре началась война, стало не до музыкальной школы.

Мария Покровская:
Папа и мама познакомились еще школьниками, когда им было по четырнадцать лет. Произошло это на дачной волейбольной площадке. Дача, на которой состоялось знакомство, с 1927 года принадлежала нашему деду, маминому отцу. И до сих пор это наше родовое гнездо.

Покровские всю жизнь — до конца тридцатых годов ездили с детьми на лето в Старый Крым. Кстати, эти поездки сыграли важнейшую роль в формировании папиной творческой, художественной натуры, его живописного таланта — он с раннего детства и всю жизнь увлеченно рисовал. Самые счастливые детские воспоминания связаны с этими поездками, когда всем домом, на арбе, ночью, чтобы избежать жары, под звездным небом ехали к морю среди волшебной природы Крыма. Желание увидеть море было так велико, что Гарик мог, например, подговорить детей одних, без взрослых, тайно отправиться туда из Старого Крыма. А это неблизкий путь. К счастью, папу сотоварищи тогда поймали и вернули с полдороги.

В Крыму у папы было любимое занятие — он обожал ловить бабочек, кузнечиков, стрекоз, и делал это виртуозно без всякого сачка, одним ловким прыжком. У него были потрясающие коллекции бабочек — висели на стенах в доме на Полянке.

Когда дело запахло войной, дед — папин отец решил, что это опасно, так далеко от Москвы уезжать. И тогда они стали снимать на лето дачу в небольшом поселке Алабино-Парк, где уже было несколько дач. А Соколовы, из семьи которых происходила наша мама — Зинаида Константиновна, были старожилами поселка. А чуть ли не главное дачное времяпровождение — на речке: купание, пляжный волейбол.

Во времена их с папой юности спорт вообще был очень развит. И папа без спорта не мог. Это была его отрада. Он до последних дней жизни играл в пляжный волейбол на даче, на берегу речки, прекрасно ходил на лыжах, бегал на коньках. Словом, был спортивный человек. И наша мама — Зика Соколова, как ее все тогда звали — тоже спортсменка. В молодости мама была в этом смысле гораздо круче папы. Она мастер спорта по волейболу, выступала за сборную МГУ.

А папа в то время был слегка не от мира сего: рисовал картинки, бабочек ловил, словом, такой ботаник. Но и волейболист хоть куда! А мама — спортсменка, комсомолка-красавица. В общем, папа и мама яростно играли в волейбол в юности. Познакомились наши родители перед войной, а поженились уже в 1950-х годах, когда оба уже окончили институты: папа — МАРХИ, мама — МГУ, искусствоведческое отделение. Это была большая любовь длиною в жизнь.

Мама очень любила фотографировать. Благодаря ее увлечению, сохранилось много снимков из их с папой юношеских путешествий. Например, вот этот — из поездки в Ленинград.

А вот это, на мой взгляд, одна из самых удачных папиных фотографий, сделанных ею.

Мария Покровская:
На военные годы пришлась папина юность. Он хорошо помнил голод в Москве. Когда с продуктами в столице стало совсем туго, его мама — а она была такая благополучная московская дама, замужем за интеллигентом, статная, красивая, небольшого роста, но ходила, как соседи выражались, как лось. Это у них образ такой был: «как лось» — то есть степенно, важно, гордо. С ридикюлем, с благородной осанкой. Так вот, в войну она ездила в деревню под Рязань, где было полно разной родни, чтоб раздобыть еды и как-то прокормить семью. И брала Гарика с собой.

Папа рассказывал: «Я не могу забыть, как мама унижалась». Она брала какие-то домашние вещи, и выменивала на них картошку, крупы. Таких поездок было несколько. Они брали лошадь, и папа оставался ждать ее в телеге, пока Мария Федоровна ходила к своей родне, завидовавшей ей, её столичной жизни и не скрывавшей теперь злорадства: вот, мол, в дамки-то вышла, а как нужда прижала — так сразу в деревню к нам на поклон! Папа — он человек эмоциональный, ему эти детские воспоминания о военном голоде глубоко в память врезались.

И потом по прошествии многих лет папа всегда привозил домой хлеб — это был отголосок тех мучительных переживаний от поездок с мамой к деревенской родне за едой. Подумать только: папа ехал из Зеленограда до Москвы, потом пересаживался в метро — с пересадками добирался до Киевского вокзала, потом ехал на электричке до Алабина, а потом еще шел пешком до дачи. И всегда привозит свежий хлеб. Я говорила: «Папа, ну куда? В доме хлеба полно!» А он отвечал: «Это, знаешь, у меня с войны. Если в доме есть хлеб, значит никто не голодает».

Мария Покровская:
Папа окончил среднюю школу № 37 в Замоскворечье, и осенью предпоследнего года войны поступил в Институт нефти и газа. Как человека, который играет на рояле и пишет картины, занесло в этот вуз? Думаю Александр Андреевич, папин папа, хотел, чтобы сын получил серьёзную мужскую профессию, добротное образование, а не какое-нибудь там Строгановское или Суриковское училище.

Папа уступил его желанию, но проучился недолго — до того уныло и неинтересно ему там было, да и очевидно, что его призвание было не здесь. Но где? Вероятно, максимум, на что папин отец согласился — это архитектурный институт. Всё-таки хоть какая-то профессия. Папа поступил туда сразу на второй курс и позже рассказывал нам, как он вкалывал в МАРХИ — вкалывал как бешеный, чтобы выдержать экзамены.

Феликс Новиков:
Атмосфера в МАРХИ отличалась тогда общим подъемом, переживаемым страной после Победы, и, конечно, открывающимися для архитекторов перспективами восстановления, реконструкции, созидания. Все мы ощущали свою нужность обществу, уверенность в том, что каждого ждет жизнь, стройка, творчество.

Игорь явился на второй курс, отучившись на первом в «Нефтянке». И если там он был «не в своей тарелке», то в Московском архитектурном оказался точно на своем месте, сразу обратив на себя внимание. Его первую работу — отмывку китайской тушью изображения лестницы Гигантов венецианского Палаццо дожей — приходили смотреть студенты старших курсов.

Потом были отличные выставки акварелей, другие проявления незаурядной личности, к примеру, участие в конкурсе на проект декораций к балету «Спящая красавица» в Кировском театре Ленинграда. Пусть и без премии, но самый факт — свидетельство амбиций студента.

Мы учились в разных группах: он — у Бориса Мезенцева, популярного педагога, которого студенты называли «Босс». Моими учителями были Лев Мелеги и Леонид Павлов, признанный сегодня гением того же поколения. С Покровским мы общались все годы учебы — можно сказать, что были в приятельстве. А когда дипломы были защищены, патрон моего пригласил и его, и меня в свою мастерскую.

Время было «сталинское». Мы получили классическое образование, и не было сомнений в том, что до конца своих дней нам суждено строить аркады и колоннады. И мы с удовольствием и не без успеха этим занимались, по крайней мере, первые четыре года творческой работы.

Александр Покровский:
Назначение отца в Зеленоград, конечно, обсуждалось в нашем доме. И существовала на этот счет небесспорная, как бы сейчас сказали, конспирологическая версия. Не знаю, насколько она правдива, но звучала она так. В то время в Москве-архитектурной было три выдающихся «П»: Посохин, ставший в 1960-м главным архитектором столицы, Полянский и Покровский. И папа, конечно, был для Посохина постоянным раздражителем, в лучшем смысле слова. Они очень уважительно относились друг к другу: и Посохин к папе, и папа к Посохину. Но, тем не менее, папа имел свой и довольно мощный голос при принятии решений столичного масштаба.

«Видели бы вы, как Игорь выступает на градостроительных советах!» — рассказывал нам на кухне в один из папиных дней рождения его товарищ зодчий Андрей Меерсон. В то время были градостроительные советы, которые много чего решали, но решения принимались коллегиально. И без кворума ничего нельзя было сделать, никакое решение протащить.

«Ваш папа единственный, кто встаёт и высказывается в интересах искусства!» — продолжал Меерсон. Думаю, так и было, потому, что папа вообще весь от искусства. А в Москве тогда творились вещи невозможные для человека с развитым художественным вкусом. И он, конечно, не мог не рубить правду-матку. Если уж на совещании заходила речь, и можно было высказаться, как например в истории с «Националем-Интуристом» — папа был категорически против строительства этой гостиницы и оказался в итоге прав, — отец всегда высказывал, что думал. И это, по-видимому, раздражало Посохина, что и послужило, согласно излагаемой версии, причиной удаления «смутьяна» в почетную ссылку, подальше от столицы.

Мария Покровская:
Принято считать, что люди искусства дома за обедом, или за завтраком только об искусстве и говорят. Ничего подобного. Конечно, беседы о работе иногда возникали спонтанно. Но обычно за столом всегда шёл какой-то юмористический разговор, часто на домашнем сленге, в нем мелькали характерные словечки. Некоторые из них, сохранившиеся в семейном лексиконе, до сих пор напоминают о папе, о каких-то мелочах или ситуациях с ним связанных.

Вот, например, словечко «запсодить» — то есть затерять, засунуть неизвестно куда, что характерно для творцов, производящих, как сейчас говорят, творческий контент в промышленных масштабах. Или «задурна» — то есть бесплатно, задарма. Это словечко нашей няни Нестеровны, которым она клеймила неуместный, по ее мнению, папин альтруизм. Или «человек с ноздрей», «сидит с ноздрей» — излюбленное папино выражение, означавшее, что человек в хорошем настроении, с хитрой задумкой внутри: что-то затеял, хочет сказать или сотворить нечто, удивить всех, но пока выдерживает паузу.

Что до разговоров о работе… Мама-искусствовед выбрала своей специализацией, историю архитектуры, исходя из того, что папа архитектор. Мама была очень серьёзный исследователь, учёный. Она занималась послепожарной Москвой, Бове, Жилярди. Она атрибутировала мавзолей Суханова, вела огромную переписку и работу со швейцарскими архивами.

Должна сказать, не было бы такого звёздного папы, если бы не было такой гениальной, потрясающей мамы. Она как-то умудрилась выстроить собственную мощную профессиональную жизнь параллельно с папой. У нас родители каждый были увлечены своим делом. И увлечения эти пересекались иногда за семейным столом.

В гости к нам приходили ведущие в то время теоретики в области архитектуры: Иконников, Хан-Магомедов, Гуляницкий и другие. Мама просила: «Игорь, только веди себя прилично!» Гостей приглашали к столу, угощали. Папа, «сидящий с ноздрей», шутил: «Теоретики собрались! Сейчас будете нас обсасывать. Мы что-нибудь сделаем, построим, а вы потом соберётесь и размышляете, что это мы такое наворочали. Подумали, осмыслили — и вот концепция! А потом — диссер!» А мама папу под столом — ногой. А папа ехидно: «Зика, не бей меня ногой!» А Иконников, и Хан-Магомедов смеются над ними. Все они были и папины друзья тоже, все на «ты» между собой. Так что в семье конечно разговаривали о работе, обсуждали разные проблемы, но не так, что сели за стол — и с упоением об искусстве!

Мария Покровская:
Несмотря на огромную занятость, папа склонен был придерживаться некоего режима: ранние подъемы, обед в одно и то же время, в три часа, не позднее, чтобы потом прилечь после обеда с книжечкой.

Папа любил простую пищу, любил мучное, хлеб. Любимая закуска: блин со сметаной и селёдочку туда завернуть. Да под рюмочку! Вообще папа был в высшей степени прост в смысле еды. Терпеть не мог никаких наворотов, никаких салатов. Говорил: «Я люблю понимать, что я ем». Вот где-нибудь в гостях угощают: «Игорь, отведай вот такой салат, сякой салат. Ой, какая красота! И зелень, зелень бери!» А папа: «Да что я козёл, что ли? Зелень жевать!»

И ещё любил, чтобы горячее было горячим. Это тоже традиция. Помню, как папа тарелку держал под краном с горячей водой, чтоб согреть.

Ежегодно на папин день рождения 4 марта собирали гостей, приходили друзья юности Егерев, Новиков, Кубасов — дружная мощная компания. И к столу подавалось всё а ля натюрель: селедка, мясо нарезанное ломтями, соленья, картошечка отварная. Папа вообще был крайне непритязателен в еде. Что дадут, то и ладно, гурманом не был.

Важным элементом этих праздничных посиделок было застольное пение. Сейчас это явление уходит из жизни. А для папы оно было бесценно. Потому что, ну, выпил рюмку, выпил вторую на праздник. А дальше что делать? Надо петь. И папе было всё равно: умеет человек петь, не умеет — поют все. Он каким-то особенным выдающимся голосом не обладал, тем не менее, с удовольствием окунался в атмосферу, когда все поют и поют с душой, от души.

Из крепких напитков предпочитал водку. Еще любил чай, а кофе не пил вообще. Чаепитие было семейным обычаем — непременно с самоваром. Сейчас это кажется устаревшим ритуалом, а тогда был нормальный образ жизни. Со временем в семье скопилась целая коллекция самоваров — домашние, попавшие к нам от разных родственников.

Помню, как мы дети, играли на даче в казаки-разбойники, носились по лесам. И вдруг раздавался крик нашей няни и домоправительницы Нестеровны: «Ма-аша, чай пить!» Я бросала все игры и шла чай пить. На террасе во главе стола — самовар, за самоваром мама — разливает по чашкам. А к чаю, конечно, варенье домашнее. Папа сам его варил — из слив, которых на даче много росло, варил в латунном тазу с длинной ручкой, всё как полагается. Хотя сластеной он не был.

Ставила самовар всегда Нестеровна, державшая всех нас, включая папу, в ежовых рукавицах. Бывало выговаривала ему, видя как он перебирает вилкой в тарелке: «Ужо кушайте, Игорь Саныч, кушайте!» Папа: «Нестеровна, ну что это такое! Что ты тут непонятное наварила?» «На помеш-шиков работала, не жаловались, — гнула своё Нестеровна. — И вы ужо кушайте, в животике всё смешается».

Александр Покровский:
Педагог из папы был не ахти какой. С собственными детьми ли, со студентами ли — ему всегда было проще показать, как надо, чем что-то объяснять. Папа очень мало занимался нашим воспитанием. Но если и занимался… В детстве меня учили музыке, на дом приходила учительница, и в выходной нужно было разучивать гаммы. И вот как-то в воскресенье мама, занятая на кухне по хозяйству, просит: «Игорь, займись сыном, наконец. Позанимайся с ним гаммами».

Ну, папа пошел, сел со мной рядом — мама рада, она там обед готовит, а папа занимается сыном — семейная идиллия! И вдруг мама слышит, полилась какая-то дивная музыка. Что такое? Не мог же я так быстро научиться. А это папа не выдержал моей спотыкающейся игры (хотя мне доставляло большое удовольствие учиться музыке), и говорит мне: «Ну-ка уйди отсюда!» — и давай сам играть.

Мария Покровская вспоминала, что отец почти не занимался воспитанием, но если мама просила — соглашался. Зимой 1965 года он повёл её, семилетнюю, на каток в Парк Культуры. Девочка уже занималась фигурным катанием и чувствовала себя уверенно, а вот за отца переживала: он вышел на лёд в своём неизменном спортивном костюме и старых беговых коньках с длинными лезвиями. «Мань, ну что, пошли?» — торопил он, а она тянула время, боясь, что он не умеет кататься и «опозорится».

На льду всё оказалось наоборот. Отец легко развернулся, сказал: «Ну, ты далеко не уходи, а я пойду, прокачусь» — и ушёл в быстрый, уверенный бег с красивой отмашкой. Это было редкое зрелище, и, по её словам, «весь каток замер», провожая его взглядами. Вернувшись, он спокойно спросил: «Ну что, не замёрзла?» — а она вдруг поймала себя на гордости: «Ни фига! А папа-то у меня ничего-о!»

Мария Покровская:
Году в 1973-м папу послали в Америку. Тогда в железном занавесе вдруг образовалась брешь — случился какой-то прорыв в советско-американских отношениях, за год до этого Никсон приезжал в СССР с государственным визитом. И в этот период разработали такую программу: американские архитекторы приезжают в Россию, а советские — в Америку. Долго решали, кого послать с нашей стороны. Решили, что Покровского в состав делегации надо включить непременно — он энергичный, живой, артистичный, может представить страну с лучшей стороны.

По условиям программы обмена гости из СССР должны были жить в домах американских коллег, чтобы завязались неформальные дружеские связи. Хотя у нас американцев по-другому принимали, размещали их в каких-то отелях. Оно и понятно: американский архитектор — это состоятельный человек с высоким общественным статусом. А наши — живут на зарплату в 200? в лучшем случае.

Папа рассказывал потом, что поскольку железный занавес был практически непроницаем, американцы натурально ожидали увидеть каких-то монстров. А тут приезжает живой, интересный, эрудированный человек. Да и другие члены делегации тоже не лыком шиты.

Поселили их, как было задумано, в домах коллег. И было все как положено: семейные обеды, экскурсии по местным достопримечательностям разных штатов — они были в каких-то дальних штатах, посиделки с выпивкой, разговоры… Американским архитекторам конечно интересно узнать, как живут советские зодчие. И вот сидят они ка-то на берегу океана на чьей-то шикарной вилле, отдыхают. Волны шуршат. Папа уже сыграл им на фортепиано, в общем, не ударил в грязь лицом. И хозяин-американец его спрашивает:

— Игорь, скажи, а у тебя есть загородный дом?
— Да.
— А из чего он сделан?

Тут папа конечно вспомнил нашу старую покосившуюся дачу — она тогда была еще не перестроенная, так и стояла с 1927 года, без фундамента, и вообще «еле дышала» (это уж потом папа сделал реконструкцию, поднял фундамент). Но вопрос задан, надо отвечать — из чего сделан дом.

— Из бревен — вот таких, и руками обхват показал. — Сруб.

Американец явно не ожидал такого услышать, задумался и вроде даже огорчился. Отхлебнул виски и сказал:

— Завидую. Для нас это слишком дорого. Но когда-нибудь я тоже себе построю такой дом.

У них же там все домишки были из сайдинга и тому подобных хлипких материалов — плюнь, они и упадут. А тут дом — из настоящих бревен. Конечно, на людей, не знавших наших реалий, это произвело сильное впечатление.

И вообще наша делегация произвела неизгладимое впечатление — местные газеты, описывая визит советских архитекторов, не пропустили ни единой подробности, упомянули даже, что именно папа купил для своего сына, для своей дочки — так велик был интерес к гостям.

Мария Покровская:
Папа вставал рано, особенно если был на даче. Ещё с детства в нем укоренился страх, что день пройдет, «а я ничего не успею сделать». Он любил действие, любил природу — быть, жить в ней. Как бы рано ты ни проснулся, а папа уже встал и траву косит. На даче у нас большой лесной участок. Когда-то при бабушках был огород, потом огорода не стало, а стал, как папа говорил, английский парк. Этот участок требовал больших усилий по уходу за ним. Однажды на папин юбилей друзья моего брата предложили: «Слушайте, а давайте подарим Игорю Александровичу газонокосилку!» Однако решили все же заранее узнать его мнение. А папа: «Да вы с ума сошли! Для меня утром встать и по росе косой пройтись по нашим полянам — это же кайф!»

Одно из любимейших папиных занятий — рыбалка. Всю жизнь не было для него большей радости, чем поудить на озере, где много неба, простора. Он очень любил — чтобы было много неба над головой.

Другое излюбленное времяпровождение — собирание грибов. Мы с братом это переняли от папы (да и от мамы тоже) — мы яростные рыболовы и грибники. Идти в лес за грибами полагалось по первой росе и на весь день. Помню, папа нас маленьких поднимал — в полшестого или в пять утра, потому что нужно было впихнуться в автобус, который шёл от станции Алабино до деревни Жёдичи. Там были грибные места. Мы буквально втискивались в этот автобус, полный суровых дядек с коробами, среди которых папа смотрелся случайно затесавшимся интеллигентиком. Потом пять часов мы ходили по лесам, папа знал все эти пространства досконально. У нас была такая традиция: если кто-то находит шикарный экземпляр белого гриба, или целую семью белых грибов, нужно всех созвать, любоваться.

На обратном пути те же мужики сидели, стыдливо прикрыв папоротником свои полупустые короба, жалуясь, что мол, и туда ходили, и сюда ходили, да не удалось ничего набрать — сухо. А мы — малые дети тащим свои корзины, полные грибов. Дома, разбирая корзины, папа любил сравнивать «улов» и вспоминать, где какой гриб «сидел».

***

В эти дни Игорю Александровичу исполнилось бы сто лет. Каждый человек оставляет о себе память: одни — в сердцах родных и близких, другие — в деяниях и творениях, повлиявших на жизнь множества людей. Именно такой след оставил в нашем городе Покровский — главный архитектор Зеленограда, академик, лауреат множества престижных премий, Мастер, чья гражданская позиция всегда была эталоном профессионализма и художественного вкуса.

«Зеленоград.ру» благодарит Марию и Александра Покровских за помощь в подготовке этой статьи.