Откуда пошло мебельное дело в наших краях? От завозных ли крестьянских мастеров, доставленных сюда волей помещика на жительство из других губерний, или начало ему положили монастырские столяры, выселенные в середине 18 века из Алексеевской обители «в лес к волкам» — вопрос спорный, и за давностью лет неразрешимый. Одно ясно: обилие лесов располагало к этому занятию. А соседи поселенцев, оценив выгоду, стали прилежно у них учиться. И уже в конце 18 века в Брёхово, Рузино, Юрлово, Митино ладили скамьи, столы для крестьянских изб, лотки для овощных лавок и главное: простые березовые стулья — с крайне неудобной прямой спинкой и четырехгранными грубо оструганными ножками. К началу 19 столетия стулья эти стали главным местным товаром в Москве. Покупали их для небогатых частных домов, постоялых дворов и трактиров.

А там случился 1812 год, и, подожженная Наполеоном, Москва сгорела. Однако по слову классика «пожар способствовал ей много к украшению», а подмосковным столярам — к изрядным прибыткам. В эту «струю» угодил и молодой мастер, которому уготовано было стать зачинателем больших мебельных дел в нашей округе.

В 1796 году в деревне Лигачёво в семье крестьянина Семена Зенина родился сын Пётр. В то время деревенькой, а также соседней усадьбой Середниково владел екатерининский вельможа Всеволод Всеволожский. Он и построил усадебный ансамбль, дошедший до наших дней.

Поскольку новую постройку требовалось обставить, Всеволожский приказал перевезти из других имений семьи, якобы, знавшие столярное дело. По свидетельству публициста Ивана Прыжова — уроженца села Середникова, у Всеволожского было в Тамбовской губернии, при городе Кадоме, имение. Он его продал, но с тем, чтобы из него вывезти в Середниково несколько семейств, среди них были и Зенины. Поселили их близ Середникова — на другом берегу Горетовки, положив начало деревне Лигачёво. Считается, что от этих семей и пошло производство мебели в здешних местах.

Что Зенины — самая знаменитая в наших краях «мебельная» фамилия — правда. А вот то, что они привезли это ремесло в Лигачёво — сомнительно. Иначе зачем в 1810 году 14-летнего Петю Зенина барин отдал в Юрлово учиться столярному делу? Эту историю сам Петр Семенович позже рассказал исследователю Андрею Исаеву, а тот изложил ее в своей книге «Промыслы Московской губернии», изданной в 1877 году.

Проучившись 5-6 лет, Зенин научился делать простую крестьянскую мебель, и нанимался к юрловским мастерам — его охотно брали, работник он был хоть куда. Так прошло еще несколько лет. «Надоело мне по работам бегать» — рассказывал Зенин впоследствии. Он был уже опытным мастером в возрасте «пора остепениться», но оставался крепостным, сменившим на своем веку четвертого владельца. Во второй половине 1820-х годов Пётр Зенин принадлежал Столыпиным. После смерти очередного барина — генерал-майора Дмитрия Столыпина, хозяйкой осталась его жена Екатерина Аркадьевна. Управляющим Середниковым и окрестными селами при ней состоял родственник и опекун её детей — Николай Баташев, он-то и распоряжался судьбой крепостного столяра Зенина.

«Жили мы в бедности, — рассказывал Пётр Зенин в 1861 году публицисту Ивану Прыжову, — братья у меня малые. Вот сделался я мастером, думал завестись домком, а меня взяли в барский дом. Работаю я в барском доме, а братьев учить некому, и нечего им делать, и пошли они по миру. Вижу я, что дело плохо, и пошел я к Б. (то есть к управляющему Баташеву — ред.) „Две недели хлеба нет; пустите на оброк“. — „Этого нельзя сделать“. А я опять в ноги. Ходил-ходил, да он и говорит: „Ты вот что сделай. За себя в господский дом найми мастера, а сам плати оброк“. А я ему: „Батюшка, поверьте, я буду лучший вам работник, только пустите на оброк“. — „Ну, ступай. Двести рублей оброку“. А я опять чебурах: „Батюшка, спасибо; только отпусти“. Вот мы начали жить да мало-помалу и разжились».

У Петра Зенина было три младших брата: Пахом, Василий и Николай. Сначала один, потом другой, третий — младшие приглядывались к делу Петра, приучались владеть пилой и рубанком, и со временем стали столярами. Так кустарная изба Зенина превратилась в семейное предприятие — в первую промышленную единицу в Лигачёве.

Сначала мастерская Зенина делала не мебель, а инструмент — струбцинки, для окрестных столяров. Затем Зенин с братьями принялся за берёзовые стулья, освоенные им в Юрлове. Товар шел ходко (цены выросли сначала вдвое, а затем еще выше) — погорелая столица отстраивалась, стульев требовалось — только давай! Братья продавали их не въезжая в Москву — прямо с возов, у городской заставы. А когда самим торговать было недосуг — сбывали в мебельные лавки.

Дела у них шли хорошо, но в 1830 году разразилась эпидемия холеры и заперла столярам въезд в Москву. Для многих мебельщиков это был тяжелый удар, но Зенины не растерялись и переквалифицировались в… дровосеков. Около двух лет, пока свирепствовал мор, братья не становились за верстак. Затем холера сошла на нет, торговля оживилась, стулья опять понадобились московскому рынку, и год-другой Зенины процветали, поставляя покупателям ходовой товар.

Но времена менялись. Москва богатела, и покупатели уже не хотели грубых стульев, а желали изделий изящных — заграничного образца. Столичные лавки предлагали местным умельцам заказы на затейливую мебель, но делать ее подмосковные крестьяне не умели, да и береза для этого не годилась — требовалось дорогое красное дерево. И кто знает, может и захирел бы промысел, но явилось вдруг новое лицо — некто Иван Степанов.

Иван Степанов — крестьянин деревни Саврасово, что в двух верстах от Лигачёва, подвизался в Москве легковым извозчиком. Ездил он на белой как снег лошади — очень приметной, на ночь ставил ее у Триумфальных ворот на одном дворе со столярами, среди которых имел много знакомых. И вот однажды ему посчастливилось. Он нашёл (другие говорят, украл) чемодан с деньгами. Слух о чемодане быстро разошелся по Москве, и Степанов смекнул, что по белой лошади, известной всему околотку, его живо найдут — либо полиция, либо лихие люди, а потому надо ему убраться из Москвы и переждать, пока шум не утихнет.

Зная, что в родных его краях хорошо идет мебельное дело, Степанов решил заняться им и позвал с собой двух московских мастеров, умевших изготовлять дорогую мебель. В деньгах у него недостатка не было, но в столярном деле он ничего не смыслил. До того, как сделаться извозчиком, Степанов валял валенки, мельничал, справлял разную крестьянскую работу, и был одним из тех предприимчивых людей, которые в надежде зашибить копейку, не боятся браться ни за какое дело, даже вовсе незнакомое.

Свою мебельную мастерскую Степанов открыл в Лигачёве, но через полгода разорился, потеряв около 300 «чемоданных» рублей. «Внукам и правнукам, друзьям и недругам всем закажу (запрещу — ред.) мебель делать», — говорил он Зениным, когда те пришли к нему посоветоваться. Дело в том, что мастера, привезённые Степановым из Москвы, были люди свободные, они обжились в Лигачёве, и уезжать не хотели. Вот братья Зенины и надумали нанять их.

В 1830-х годах в Лигачеве было 27 дворов, и чуть не в каждом столярничали, делая березовые стулья для простого люда. И вот Пётр Зенин решил рискнуть — пригласил к себе бывших мастеров Степанова, прекрасно знающих мебельное дело. Одним из них был известный в Москве столяр-крупнодел Егор Сидоров — «птица высокого полета». Под крупной мебелью в то время понимались: столы (обеденные, письменные, туалетные), книжные шкафы, буфеты, гардеробы, шифоньеры, комоды. Отныне с производством грубых ничего не стоящих стульев у Зениных было покончено. Сидоров стал передавать свое умение братьям, учил их (а позже, открыв свою мастерскую, и многочисленных учеников) действительно художественной столярной работе по образцам и рисункам лучших мастеров.

Но пригласить к себе известного мастера — только полдела. Надо заранее обеспечить сбыт новым изделиям. И Зенины обратились к московскому мебельному торговцу Бологову. Тот дал им красного дерева и образец — «моделку» — изящное кресло, сработанное из того материала. Заказал сделать полдюжины точно таких же.

Работали Зенины, как они сами вспоминали, до крайнего напряжения мышц и в большом волнении: вдруг не справятся, или не получат от этих кресел выгоды! Но в то же время и гордились, что впервые работают затейливую городскую мебель — предчувствовали, что быть им застрельщиками этого дела в округе. Самолюбие подстрекало их сделать кресла как можно лучше, чтобы показать себя, не ударить в грязь лицом перед московскими мастерами.

И вот настал день: готовые кресла, вместе с «моделкой», заново отполированной, привезли в лавку Бологова, выстроили в ряд перед хозяином и с замиранием сердца стали ждать оценки. Осмотрев кресла, тот не смог отличить, которое из них «моделка»: «Вкусно, ребята, сделали!» — сказал он. С этих пор и пошло в Лигачёве изготовление дорогой мебели.

Отныне Зенины не сомневались в своём умении изготовить всякую замысловатую мебель. К тому же цена кресел была достаточно высокой и с избытком покрыла все издержки.

Зенины стали получать другие заказы и скоро заявили о себе как об очень искусных мастерах. В то же время московский мастер Егор Сидоров основал в Лигачёве свою мастерскую, набрал учеников, работников и стал делать комоды, которые прежде составляли его славу.

Зенины тоже расширили свое дело, наняли мастеров, прошедших выучку у Сидорова, и те тоже принялись за комоды. Сами же хозяева продолжали работать кресла — товар, относящийся к кривью. Кривьё — это народное название ме­бели, очертания которой изобиловали кривыми линиями: изящные венские стулья с гнутыми спинками и ножками, кресла, диваны. Так Лигачёво сделалось «вотчиной» дорогой мебели.

Братья Зенины были крепостными крестьянами тогдашнего владельца усадьбы Середниково — блестящего флигель-адъютанта Аркадия Столыпина. Храбрец-артиллерист, герой Крымской войны, свитский офицер Александра II, Аркадий Столыпин, был также родичем и товарищем детских игр Лермонтова, и другом Льва Толстого, с которым сошелся в Севастопольскую кампанию.

С легкой руки Аркадия Дмитриевича, предвидевшего немалые барыши, мастерская Зениных получила широкую известность в Москве. Столыпин стал покровительствовать новому промыслу крепостных столяров, расхваливая Зениных своим знакомым. При случае он доставал для них заказы и договаривался с торговцами, дабы обеспечить сбыт готовой мебели. Кроме того, Столыпин приказал отдавать к Зениным в мастерскую своих «дворовых» мальчиков на обучение.

Итак, в Лигачёве делали дорогую мебель, но материал столяры получали из Москвы, крепко державшей свою руку в их кармане. В 1830-40-х годах дерево продавалось в торговых рядах, в особых лавках. Хозяева лавок выписывали красное дерево и другие сорта древесины из-за границы и продавали столярам втридорога. Те же Зенины дальше Москвы не бывали и сами купить материал на оптовом рынке за границей не могли, так что вынуждены были брать его у торговцев.

Дерево из-за границы поставлялось в брусьях. Его пилили на единственном тогда в Москве фанерном заводе Штудера. Облицовочную фанеру для изготовления художественной мебели покупали потом все местные столяры. Зенины задумали освободиться от этой нужды, рассудив, что пилить самим выйдет дешевле. Свое намерение они осуществили в 1845 году с помощью младшего брата Пахома — механика-самородка. С детства он умел выточить затейливое колесо, состряпать любую машинку.

«Нужно было Зениным завести пильную машину, — рассказывает Иван Прыжов в „Очерках русского быта“, — и наняли они мастера за 1000 рублей в год, но по прошествии года отпустили его, и Пахом Семеныч стал с тех пор устраивать машины и для себя, и на продажу и вдруг оказался и машинистом, и столяром».

Имея своего механика, Зенины затеяли на реке Горетовке фанерно-пильный завод. В то время на Горетовке были две барских мельницы в Подолине и в Лигачёве. На Лигачёвской мельнице мололи высококачественную, тонкую белую муку — крупчатку, а мельница в Подолино была попроще, и вполне годилась для пильного завода.

Пахом Зенин сделал приспособление для обработки дерева. Фанеры на нем изготовляли при помощи «шпанки» — комбинации пилы и станка. Способ был примитивный, долгий, зато фанера получалась прочной, поскольку имела на поверхности множество неровностей, шероховатостей, пор и накрепко склеивалась с деревом. С того времени зависимость местных столяров от Москвы ослабела. Они покупали красное дерево брусьями и пилили его на своем заводе.

Началась любопытная борьба крестьянского завода с более старинным московским.

Казалось бы, какую конкуренцию крестьянский заводик может составить солидному крупному предприятию? Однако у Штудера из дюймового бруска (2,5 см) выпиливали 8 фанер, а Зенинский, чтобы привлечь к себе больше заказчиков, стал выпиливать 9. Московский догнал до 10, крестьянский исхитрился пилить 11. Московский стал пилить 12. Зенинский настроил пилы так, чтобы «выгонять» 13 и тем победил Московский, не дошедший до этой цифры. С тех пор не только вся фанера, потреблявшаяся подмосковным мебельным округом, шла с Зенинского завода, но он и из Москвы получал столько заказов, что едва успевал выполнять их.

Крестьянский завод на Горетовке проработал без малого сорок лет, до 1884 года, а потом сгорел. Однако удачная идея не пропала, и сыновья Василия Зенина — Алексей и Иван, имевшие торговые дела в Москве, позднее возобновили производство и построили два лесопильных завода, которыми сами владели и управляли. На одном заводе трудилось 8, на другом — 12 рабочих. Завод, принадлежавший Ивану Зенину, продолжал работать и в 20 веке, производя фанеры разных сортов, на которые по-прежнему был большой спрос и в округе, и в Москве. Иван Васильевич широко развернул дело и открыл в Лигачёве склад лесных материалов для скупки мебели на местах.

Заготовка материала на месте ослабила зависимость подмосковных столяров от Москвы, но все же покупать красное дерево приходилось там, и совсем освободиться от посредников мастера смогли только в 1850-х, когда мода на красное дерево прошла. Покупателям захотелось чего-нибудь новенького, и им оказался орех. Он стал материалом для дорогой мебели, и быстро вытеснил красное дерево.

Везли орех с юга, из Малой Азии, Греции, с Кавказа через Таганрогский порт (орех так и называли таганрогский) на ярмарку в Нижний Новгород. Теперь, когда оптовый рынок переместился из-за границы в Нижний, покупать орех из-вторых рук было незачем, и Зенины решили сами приобретать материал для пильного завода.

В то время московские торговцы возили на нижегородскую ярмарку мебель для продажи. В дороге мебель тёрлась, ломалась, теряла товарный вид, поэтому нужно было брать с собой столяра для починки.

Однажды второй из братьев Зениных отправился с торговцами на ярмарку. Ловкий столяр, искусно поправлял потёртую в дороге мебель. Был он человек предприимчивый и сметливый, увидел на ярмарке орех, живо оценил его свойства и сошелся с продавцами. Дело намечалось выгодное, но и небывалое. Зенину пришлось не раз съездить в Нижний Новгород, прежде чем в 1855 году он сделал первую оптовую закупку ореха на ярмарке. О масштабах ее можно судить, зная, что в те годы в мастерской у Зениных трудилось порядка семидесяти человек! Опыт оказался удачным. Глядя на Зениных, и другие подмосковные мебельщики стали поступать так же. Так местный промысел не только обрел независимость от Москвы, но и стал более прибыльным.

В середине 1850-х годов мастерская Зениных осталась единственной в Лигачевском районе. И это была уже не кустарная изба, а крупное семейное предприятие с большим числом работников, собственным пильным заводом и весьма значительным торговым оборотом.

С тех пор, как орех вошел в моду, мастерская Зениных окончательно специализировалась. Прежде они делали и кресла, и крупную мебель, теперь же кресла стали невыгодны. Ведь раньше кресла работали из простого дерева и только оклеивали их фанерой из дорогой красной древесины. Ореховые же кресла и стулья выделывали из цельных брусьев — материала шло больше, а прибыль от них была меньше. Поэтому Зенины сосредоточились на выделке крупной мебели: комодов, разных шкафов — книжных, платяных, бельевых, буфетов, шифоньерок, которые они облицовывали фанерой красного или орехового дерева.

«В Середникове, — свидетельствовал Иван Прыжов, — работается отличная мебель, которая идет в Москве за так называемую немецкую. Здесь делаются лучшие вещи по заказу Блехшмита, Шмидта и т. п.»

То были известные производители, которые, кроме изготовления мебели для продажи в своих магазинах, выполняли очень солидные заказы. Так, фабрика Шмидтов брала подряды на мебель для вокзалов на железной дороге Санкт-Петербург — Москва. А мастерская Блехшмита делала мебельные гарнитуры для только что построенного Большого Кремлевского дворца. То, что лигачёвские столяры получали заказы от очень известных производителей и торговцев мебелью, безусловно, говорит о качестве их изделий.

«Я нашел готовыми: у Василья Семеныча — орехового дерева: кровать двуспальную — 45 рублей, односпальную — 25 рублей, ширмы — 50 рублей, великолепный гардероб карельской березы — 65 рублей. У Пахома Семеныча — орехового дерева: кровать — 40 рублей, гардероб — 60 рублей, комод — 40 рублей» — перечисляет Прыжов.

Во второй половине 1850-х годов мастерская Зениных достигла пика развития. И с этого времени начинается в ней раскол. Братья не поладили, разделились, и каждый завёл отдельную мастерскую. Шире других поставил свое дело Василий Зенин. В его мастерской трудилось 15 рабочих и 20 учеников, а торговый оборот достигал 300 000 рублей.

У Пахома Зенина было 9 рабочих, 25 учеников, и несколько лесопильных машин, действовавших на двух плотинах на Горетовке. Помимо мебели он продавал и самодельные лесопильные машины, стоимостью по 500-600 рублей. «Построены машины самым экономическим образом, — рассказывает подробности Иван Прыжов. — Рабочие были свои, работали общими силами: свой кузнец, свои плотники, а потому делали крепко и прочно. Кузнец, например, выбирал железо, куда какое придется, куда потверже, куда помягче и т. п., а потому он готов отвечать за свою работу. Когда машины были готовы, то их пробовали следующим образом. Пустят машину во весь ход, и если выдержала, то, значит, годится. Машины выдержали, и вот одна уже пилит несколько лет, а другая — два года. Их постоянно можно видеть в ходу и, кому нужно, приобресть покупкой».
У зачинателя мебельного дела Петра Зенина было 7 рабочих, 14 учеников. А у его брата Николая — 5 и 20.

Через руки Зениных прошло несколько сотен учеников. Став мастерами, они заводили у себя на дому собственное дело, изготовляли крупную художественную мебель и в свою очередь тоже нанимали подмастерьев и брали учеников. От Зениных пошли другие известные лигачевские «мебельные» фамилии: Буткины, Мироновы, Полторацкие, Шиловы, а производство крупных вещей распространилось из Лигачева по окрестностям.

Мастерам, создававшим дорогую мебель, приходилось пристально следить за модой, и добывать в Московских лавках новые рисунки мебели, которые стоили весьма дорого. Как ни ловки были подмосковные столяры, фантазии и вкуса им не хватало. В том, что касалось форм и декора они не были творцами — лишь добросовестными подражателями, копируя как высокохудожественные так и безвкусные образцы, и не видя между ними особой разницы.

В 1883 году на помощь кустарям пришла губернская управа, открыв в Лигачёве школу рисования для учеников-столяров с одним преподавателем. В ней учились до 70 человек из окрестных деревень: Саврасово, Брёхово, Подолино, Лугинино, Голиково. Позднее эта школа стала отделением Строгановского училища, которое назначило сюда преподавателем художника Ивана Алексеевича Нестерова. Однако эстетическое воспитание будущих столяров оказалось задачей нелегкой. «Просуществовав не менее 25 лет, школа рисования, вследствие ли неправильной постановки дела, по краткости ли курса, или по другим причинам, но существенной пользы столярам не принесла» — свидетельствовал в 1908 году священник местной церкви Терновский в своей книге «Храм святого Алексия Митрополита в селе Середникове». В начале 20 века столяры продолжали приобретать нужные им рисунки в Москве и рабски копировать новые формы и приёмы.

В 1881 году зачинатель мебельного дела в нашей округе Пётр Зенин умер в возрасте 85 лет. До последних дней жизни он работал за верстаком, обучил множество мастеров, которые продолжили его дело.

В начале 20 века некоторые мастерские были развиты настолько, что они, по свидетельству священника Алексея Терновского, получали заказы от лучших магазинов Москвы, русских и иностранных фирм. Брали они и заказы частных лиц на обстановку квартир, на мебель столовую, кабинетную, спальную разных стилей. Особую гордость составляли заказы железных дорог, крупных магазинов, банков. В частности столы, шкафы и прилавки в Московском Государственном банке были сработаны лигачёвскими столярами. Некоторые мастерские участвовали в выставках, получали похвальные отзывы и медали.

В Лигачеве продолжали работать заводы, где заготовляли фанеру. Для этого по Пятницкому шоссе привозили на распил двухметровые бревна ценной древесины. На рубеже 19-20 веков в Лигачево стали наезжать хозяева и представители иногородних фирм из Одессы, Владивостока и Сибири, чтобы купить мебель из первых рук. Однако после Русско-японской войны контакты эти прекратились из-за невозможности конкурировать с японцами, сбывавшими свою мебель задешево.

Тем не менее, спрос на работу местных краснодеревщиков оставался очень высоким, а желающих поступить в ученики было столько, что мастерам, бравшим ребят в обучение, приходилось увеличивать число окон по фасаду, дабы лучше осветить многочисленные верстаки.

В 1913 году столярные мастерские в Лигачеве, Подолине, Юрлове вместе с заводами были преобразованы в мебельные артели. Самая большая столярно-мебельная артель была в Лигачеве, она насчитывала более сотни членов и в 1918 году отметила на общем собрании свой первый пятилетний юбилей. По этому случаю были сделаны памятные фотографии.

На рубеже 1930-х годов все местные артели объединились в одну — Сходненскую. Мебель артельщики изготавливали на заказ по импортным образцам и вывозили в Москву на возках. Спрос на нее был огромен.

Вскоре мастерам Сходненской артели был поручен необычный заказ государственной важности. «Лигачевские мастера выполнили макет Дворца Советов для международной выставки в Нью-Йорке» — сообщает исследователь Надежда Завьялова в книге «Усадьба Середниково». Макет, изготовленный в масштабе 1:75 весил 20 тонн, имел четыре метра в высоту и состоял из 117 000 деталей. В 1939 году этот макет был представлен публике на международной выставке в Нью-Йорке в зале, посвященном социалистическому градостроительству.

Закономерным итогом развития мебельного промысла в наших краях стало открытие в 1959 году в поселке Сходня Московского мебельно-сборочного комбината № 1 (ныне ПО «Сходня-Мебель») В советское время комбинат выпускал очень популярные стенки «Спутник» и «Мцыри», которые стояли в квартирах многих зеленоградцев. Теперь это огромный комбинат, обеспечивающий мебелью многие регионы России.